Звук будильника эхом отдается от пустых стен, и я торопливо его выключаю, как будто эти иерихонские трубы могут разрушить Шан-даш-Кальдейрош. Тут достаточно разрушительных сил и без моего телефона.

Я ежусь под одеялом, но наконец вытаскиваю руку и включаю скудную лампочку. На улице темно, но я знаю, что где-то на востоке горизонт уже светлеет. Правда, мне этого не видно из-за высоких гор, окружающих долину возле Пико де Фогу.

Тони зовет завтракать. На маленькой кухоньке уже собрались мои вчерашние знакомцы. Я намазываю знатный кусок местного плотного хлеба маргарином и наливаю себе кофе. Мы перекидываемся несколькими словами, я желаю всем удачи в сегодняшнем походе и иду собирать вещи.

В 6:15 алигуэр, шурша по камушкам, въезжает во двор. Я прощаюсь с хозяином и забираюсь на привычное сиденье впереди. Бодрый Маркус (интересно, он бывает когда-нибудь не бодрый?) перебрасывается несколькими словами с Жозе, запрыгивает обратно в микроавтобус, и мы трогаемся. Я настороженно отношусь к людям, которые бывают бодрыми в шесть утра, но для Маркуса это, очевидно, часть профпригодности. Пять дней в неделю (кроме субботы и воскресенья) он рано утром везет людей из окрестностей Пико де Фогу в Сан-Филипе, а в начале двенадцатого возвращается обратно. Другого транспорта сюда нет — только попутки и такси, отнюдь не дешевые.

Так что я искренне считаю Маркуса местным героем, ведь у него нет права сломаться, заболеть или внезапно уйти в отпуск. Он — связь между людьми на вулкане и людьми на берегу.

— Ну как? — спрашивает Маркус, глядя в зеркала и уверенно выезжая задом.

— Здесь круто, но жить я бы тут не стал.

В непроглядной темноте, которую фары заставляют отступить лишь на десяток метров, мы едем прочь от не покорившегося мне вулкана. Причудливые лавовые изваяния выныривают из темноты, выгибаются в свете фар и готовятся наброситься и сожрать утренних пассажиров. Мы как будто пытаемся спастись из кинговской мглы и не знаем, откуда ждать нападения.

Маркус ведет очень уверенно, и я не сомневаюсь, что дорогу он помнит наизусть. Наконец мы въезжаем на асфальт. Позади нас из-за Пико де Фогу встает солнце, я кидаю косой взгляд на вулкан. Вчера я думал, что у меня есть повод сюда вернуться, а сегодня думаю, что нет желания. Это был интересный опыт, но я не уверен, что хочу его повторить именно здесь.

Как-то незаметно мы доезжаем до Сан-Филипе, и Маркус сперва привозит меня в аэропорт.

— Не-не, — говорю, — мне нужен порт. Который с паромами.

— А-а-а, — протягивает Маркус и гонит маршрутку через суетливые улицы Сан-Филипе к заливу Рыцарей, в котором и находится порт.

Порт реконструировали в 2013 году. Не знаю, каким он был раньше, но теперь в здании есть ряды обычных металлических стульев, старая школьная парта, туалет и полумрак. Людей уже немало, все с большим багажом, и все чего-то ждут. На небе облачно, дует крепкий ветер, и возможно, что ожидание парома становится ожиданием чуда.

Меня занимает школьная парта: для чего она здесь, кто ее сюда принес и зачем. Этот вопрос не дает покоя. Две девушки за мной по-английски обсуждают предстоящее плавание. Они с интересом разглядывают билеты и гадают, приплывут ли вовремя.

Я принимаю таблетку от укачивания. По инструкции это надо сделать за полчаса до поездки, и я надеюсь, что все так и будет.

Вскоре разрешается загадка с партой: за нее садится полицейский. Он кладет перед собой скрепленные степлером листы, и тут же к нему вырастает очередь. Я не понимаю, что происходит, но на всякий случай тоже иду к полицейскому, ведь миллионы леммингов не могут ошибаться.

Полицейский смотрит в мой билет, мой паспорт и ищет меня в листах. Части складываются: на листах список пассажиров парома, а полицейский проверяет билеты. Найдя мою нездешнюю фамилию в длинных столбцах, страж порядка ставит галочку, потом размашистую закорючку в моем билете и, наконец, ловко сложив его, отрывает половину. Половина с закорючкой уходит мне, другая остается в стопке.

После этого ритуала все рассаживаются на свои места и снова ждут. Полицейский небрежно складывает свои списки, встает из-за парты, задвигает стул и небрежно засовывает оторванные части билетов себе в карман. Зал ожидания снова впадает в оцепенение.

Мне надоедает сидеть, и я выхожу на улицу. Здесь так же оживленно, как и в порту Минделу. Наконец все приходит в ажитацию и ко входу в портовое здание подъезжает потрепанный микроавтобус.  Он тут же заполняется и уезжает, а спустя минут десять возвращается за новой партией пассажиров.

У входа дежурит контролер. Я показываю ему билет и занимаю место в тесном салоне. Как и в любой другой маршрутке на Кабо-Верде, здесь столько сидячих мест, сколько вообще места в салоне. Разместившись друг на друге, мы едем к причалу, у которого качается на волнах судно Kriola, совершающее этим облачным днем рейс по маршруту Брава – Фогу – Прая.

Автобусик уезжает за следующими пассажирами, а я встаю в очередь на посадку. Впереди я замечаю встреченных мною на вулкане французов. Они суетятся и выглядят озабоченными, и я понимаю, что они еще не постигли местный дзен. Это плохо, ведь острова не любят не постигших, и я думаю, что эти французы накличут на нас беду.

Предъявив билет последний раз, я поднимаюсь на борт и тут же хватаюсь за поручень. Несколько секунд я мешкаю, прежде чем идти дальше, а мой мозг пытается договориться с вестибулярным аппаратом. Даже в порту паром сильно качает.

Поднявшись на пассажирскую палубу, я, как честный человек, усиленно ищу свое место, но не нахожу его (удивительно как раз было бы обратное). Стюард с видом ямайского растамана (во всем виноваты его дреды) машет рукой и говорит занимать любое место. Я пристраиваю рюкзак на багажную полку, а сам сажусь у окна. Вряд ли это путешествие сулит разнообразные виды, но почему бы и нет. Из кармашка на спинке впереди стоящего сиденья торчит бумажный пакетик, кокетливо намекая, что с морской болезнью не шутят. Пакетик выводит меня из душевного равновесия (из физического меня уже вывела качка), и я запихиваю его поглубже в кармашек.

На мониторах крутят клипы Иглесиаса-младшего, к бару стоит очередь, стюарт-растаман бегает, рассаживая пассажиров. Наконец все готово, и паром медленно отчаливает. Океан тут же берет судно в оборот и терзает, как тузик грелку.  Корабль набирает скорость и начинает прыгать по волнам, отчего внутри все сначала екает, а потом ухает. За окном пасмурное небо и волны, разбивающиеся о борт и покрывающие брызгами стекло.

Время идет, я дремлю, в туалет выстраивается очередь, мужчина на другом концу ряда усиленно дышит в бумажный пакет. В общем, хотя паром и дешевле, но самолет спокойнее, быстрее и приятнее.

К 13:00 мы подходим к порту Праи на острове Сантьяго. Спустившись по трапу, я все еще покачиваюсь и делаю несколько шагов, держась за паллеты с консервированным горошком. Рядом грузят на корабль мятые коробки, а женщина в цветастом платке командует худощавыми матросами. Те недовольны, но хотя бы для вида стараются делать все аккуратно.

Мне нужно на Плато — возвышенность, скалу, на которой стоит центр Праи. Там я буду жить ближайшие два дня, туда надо идти вдоль моря, а потом подниматься по уходящей вверх улице. Навигатор прокладывает путь и говорит, что идти два километра, или 30 минут. Отметаю искусительную мысль взять такси и бодро шагаю вдоль океана. То и дело проезжающие мимо таксисты притормаживают и сигналят, привлекая внимание. Я каждый раз вежливо улыбаюсь, мотаю головой и думаю, что таксисты мне осточертели. Мимо проезжает городской автобус. Скорее всего, на нем можно доехать куда-то, куда мне нужно, но, как и в Минделу, никакой информации о маршрутах найти не удалось.

Проспект (авенида на местном) Чарльза Дарвина (великий ученый посетил Кабо-Верде во время плавания на «Бигле» в 1832 году) изгибается вместе с береговой линией, и в нос ударяет крепкий запах нечистот. Речка-вонючка называется Рибейра да Тринидад, неподалеку от порта находится ее заваленное мусором устье, по которому сочится тоненький ручеек. На одном берегу, по которому я сейчас иду, — стихийный рынок возле большого магазина, на другом — завод, чья стена украшена полинялой растяжкой «Кока-колы». В этих цехах разливают местную «Кока-колу» и другие безалкогольные напитки, а также местное пиво.

Чтобы попасть на небольшую улицу, ведущую на Плато, нужно пересечь оживленный проспект (хотя на нем всего две полосы). Перехода не видно, и я несколько минут жду, пока прекратится поток машин в обоих направлениях. В Прае пока что нет и следа патриархальной неторопливости и пустынности — столица бурлит и движется. Пока машины движутся друг за другом, я осматриваюсь.

Прая похожа на несколько клякс, соединенных между собой тоненькими чернильными полосками дорог. Город находится на нескольких холмах, и кварталы кубических домов нанесены на склоны, как кафельная плитка. Между ними глубокие овраги и пустыри, так что кажется, что это не один город, а несколько мелких поселков. Потому, наверное, в Прае очень много такси: пешком идти тяжело и долго.

Магистрали остаются позади, и я поднимаюсь по тихой улице на Плато. Остановившись, смотрю с высоты на порт, на автомобили внизу, на речку-вонючку и на писающего в придорожных кустах мужика. Возможно, речка стала вонючкой не только из-за слабого течения.

На парапете сидит дама и разливает по тарелкам местный стрит-фуд. Перед ней стоит большой термос, литров на пятьдесят, а слева от нее — стопка совершенно разнокалиберных глубоких тарелок со щербатыми ободками. Дама большущим половником зачерпывает из термоса качупу, наливает ее в тарелку и вручает потребителю вместе с ложкой. Качупа — одно из национальных блюд Кабо-Верде, которое подают здесь в любом ресторане (или прямо на улице). Типичная еда бедняков, готовящаяся по принципу «свалим в кастрюлю все, что есть, зальем водой, потушим, авось что и получится». В блюдо идут корнеплоды и бобы (это бедная качупа). Если добавить мяса, то качупа автоматически становится богатой. Все тушится и подается с подливкой. Сытно и дешево.

Уплетают еду тут же, присаживаясь на парапет по соседству с дамой. Надеюсь, тарелки моют не в той речке, мимо которой я только что проходил. От термоса исходит вкусный запах, но тарелки и ложки не внушают доверия. Решаю, что мимолетная прихоть не стоит того, чтобы весь вечер обниматься с фаянсовым другом. Желудок протестует, но воля несгибаема.

Центр Праи ничего особенного из себя не представляет — более-менее прямоугольные кварталы. Прохожу мимо французского посольства и останавливаюсь перед домом, где буду жить. Здесь три двери: есть номер семь, есть семь «а» и семь «в». Я звоню в просто семь и жду, слушая бодрую музыку, летящую из соседней парикмахерской.

— Здравствуйте! — слышу я и оглядываюсь; улица по-прежнему пустынна, в некотором замешательстве поднимаю голову и понимаю, что мне говорят с балкона.

Фернанда, хозяйка квартиры, где я проведу следующие две ночи, спускается через минуту и отпирает дверь «в». Сперва внутри ничего не видно, но как только глаза привыкают к полумраку, это оказывается отличная студия с кухней и большущей кроватью.

Фернанда быстро щелкает выключателями, и я дивлюсь огромному количеству источников света. Впрочем, довольно быстро понимаю, что множество лампочек неспроста: в квартире нет ни одного окна.

— Тут вот кухня, вот питьевая вода, вот здесь спрятан холодильник. А там душ, туалет, — суетится Фернанда, показывая мне жилье. — Я живу по соседству, так что, если что-то случится, звони.

Фернанда показывает, как закрывать дверь.

— А это — чтобы улица не мешала, — дык-дык-дык-дык едет по желобу широкая дверь, закрывающая дверной проем; помещение начинает напоминать бункер на случай ядерной войны.

Я расплачиваюсь и прощаюсь с Фернандой, а потом иду на прогулку по Плато. В центре столицы множество присутственных мест: министерства, ведомства, суды и дом-музей Амилкара Кабрала, закрытый на обед с 13:00 до 14:00. Самый центр — это квадратный сквер, на который смотрит городская ратуша. Здесь же находится один из двух виденных мною на Кабо-Верде светофоров. От сквера же начинается улица 5 Июля (это день провозглашения независимости Кабо-Верде) — променад, тянущийся, как позвоночник, сквозь Плато. На этой пешеходке все как в лучших городах: магазины, рестораны, кафе и, разумеется, шумный рынок с пучками редиски и укропа на прилавках.

По улице фланируют туристы, местные и нищие, которые сначала вежливо просят копеечку, а потом на сносном английском объясняют тебе, что на Кабо-Верде вообще-то голодно и, если бы ты их покормил вот в этом ресторане, господь отплатил бы тебе за доброту. Ты замечаешь просящему, что господь велел довольствоваться малым, а также, что будет день — и будет пища. А на полученные 200 эшкудо можно купить еды в супермаркете, ибо остальное — грех чревоугодия и вообще от лукавого. Потолковав таким образом Евангелие, вы расстаетесь приятелями.

Я прохожу улицу 5 Июля с запада на восток, захожу в банк (где с меня опять имеют семь евро комиссии) и иду по проспекту Амилкара Кабрала — шумной артерии, пронизывающей Плато насквозь и являющейся частью магистрали, соединяющей западные и восточные районы Праи. Здесь уже не место нищим и праздным гулякам, здесь делают дела и ходят в магазины. Рынок, занимающий квартал между проспектом и улицей 5 Июля, выплескивается в северном направлении, и в грязных переулках напротив него шатаются оборванцы, а на картонных коробках продают петухов.

Проспект Амилкара Кабрала ныряет вниз, прочь с Плато, а я остаюсь на высоте и иду к президентскому дворцу, который оказывается довольно скромным. За забором растут высокие пальмы, и ветер треплет флаг, позвякивая кольцами флагштока. Часовой ростом с косую сажень задумчиво чешет нос дулом автомата, а после глядит вдаль, где на горизонте собираются тучи. Я фотографирую резиденцию, не вызывая при этом у стража ровно никакого интереса.

Я подхожу к статуе Диогу Гомеша, португальского мореплавателя, открывшего несколько островов Кабо-Верде, в том числе и Сантьяго, и смотрю вдаль так же задумчиво, как часовой на посту. Внизу тарахтят автомобили, автобус протяжно гудит, застряв на кольцевом перекрёстке, а здесь шумит только ветер в ушах. Жизнь течет внизу, и ты практически над вечным покоем и всматриваешься вдаль, как скучающий часовой и бронзовый мореплаватель, открывший зачем-то эти острова 500 лет назад.

Напротив президентского дворца — казармы охраны. У входа рядом с двумя столетними пушками с кучками ядер стоит часовой и лежит бездомный пес, лениво глядящий на происходящее усталыми глазами. Рядом с казармой внезапно находится советский бронетранспортер, ржавый и на спущенных колёсах, названный на OSM soviet wheeltank. Рядом нет никакой таблички, так что я не знаю, памятник это советско-кабовердианской дружбе или напоминание о том, что любая дружба рано или поздно пойдет прахом. Возможно, просто захотелось оживить площадь ржавым бронетранспортером.

У заднего крыльца президентского дворца тоже прохаживается часовой. Он зевает, подходит к парапету и наблюдает за тем, как внизу на пляже играют в волейбол. Откуда-то появляется еще один бездомный пес, семенит мимо Диогу Гомеша и ложится на заднее президентское крыльцо.

Я спускаюсь по лестнице, иду мимо национальной библиотеки (здесь не бриллиант, а скромное одноэтажное здание), возле которого бронзовый Амилкар Кабрал мудро смотрит на рабочих, благоустраивающих плац перед ним. Я иду на стоянку алигуэров, чтобы поехать в Сидади-Велья, самый первый город на Островах Зеленого Мыса и бывшую столицу.

Вереница маршруток теряется где-то в кустах. Возле них тоже рынок, но совсем уж стихийный, с товарами, разложенными на тротуарах, и цыплятами, убегающими от продавщицы в грязном переднике.

— Сидади-Велья? — спрашиваю я у ближайшего водителя.

Он молча машет рукой, мол, иди дальше вдоль строя. Микроавтобусов здесь так много, как будто Прая готовится к эвакуации. Наконец я нахожу сегмент, где весь транспорт имеет надпись Cidade Velha, и сажусь в первый алигуэр. Буквально через минуту маршрутка заполняется полностью, и я оказываюсь придавлен дородной креолкой и ее багажом.

Она протягивает мне три пустые шестилитровые бутыли из-под масла и улыбается щербатым ртом, дескать, подержи. Я исполняю просьбу, а моя попутчица тем временем перетаскивает несколько коробок, большую сумку и пару кульков в маршрутку. Потом с благодарностью принимает у меня бутыли. Куда бы она ни ехала, я еду как минимум до той же остановки.

Перегруженный алигуэр выбирается со стоянки и держит путь на запад. На мое счастье, тяжело нагруженная пассажирка тоже выходит чуть раньше конечной в Сидади-Велья. Я выбираюсь из маршрутки, шикаю на любопытную козу, которая мешает пройти, и иду вниз по узкой чуть разбитой улочке. Бывшая столица сегодня дышит провинциальностью: здесь тихо, изредка проезжают автомобили, дети играют перед домом, а любопытная коза ходит по развалинам кафедрального собора в поисках травинок.

Зигзаг улиц приводит меня в центр. Под пальмами продают магнитики и бананы, а с прибрежного кафе доносятся голоса и музыка. На холме над городком возвышается форт Сан-Филипе, будто слепленный из песочных куличиков. Построенный для защиты от англичан и французов, снизу он выглядит игрушечным. Впрочем, вряд ли он казался таковым людям, смотревшим на него с моря двести лет назад.

Погуляв ещё немного, я собираюсь в обратный путь. Где здесь останавливаются алигуэры, я не имею ни малейшего понятия. Но теперь меня это совершенно не волнует. Маршрутка приедет когда-нибудь и куда-нибудь, главное no stress, иначе остров отторгнет тебя.

Мой подход оправдал себя: не успеваю я небрежно опереться о пальму, как на центральную площадь въезжает алигуэр. Я занимаю место на заднем сиденье, и мы ждем еще пассажиров.

Зазывала (уж не знаю, он здесь официально или добровольно, прежде я таких специалистов в маршрутках не видел) что-то кричит и быстро лопочет. В открытую дверь заглядывает женщина с огромными стеблями в руках и тоже что-то говорит. Одна из женщин в маршрутке отвечает, и по дальнейшим действиям я понимаю, что первая продает стебли с лопухами, а другая собирается их покупать. Через минуту лопухи занимают полмаршрутки.

Мы трогаемся, проезжаем немного и снова останавливаемся в ожидании людей, которым уготованы места под лопухами. Зазывала кричит что-то группе людей через дорогу. Ему отвечают, и он немедленно оставляет алигуэр и уходит к ним. Возвращается он с завернутой в промасленную серую бумагу едой. По виду это похоже на обжаренный в большом количестве масла кусок чего-то, скорее всего мяса или субпродуктов. Далее торговля этим незамысловатым фастфудом идет бойко. К алигуэру подходит женщина в замасленном фартуке, собирает заказы и уходит. Через минут пять она возвращается с такими же кусками, которые и продает по 60 эшкудо.

Наконец мы уезжаем из Сидади-Велья под веселые чавкающие звуки и обязательный разговор всех со всеми, в котором я не могу принять участие. Промасленные бумажки по-простому выбрасываются в форточки.

Довольно скоро мы возвращаемся на знакомую мне площадь, где количество алигуэров не уменьшилось. Maps.me ведет меня на Плато по лестнице и задворкам. Едва поднявшись, я чувствую на себе чей-то взгляд: какой-то местный внимательно смотрит на меня, пока я торопливо скрываюсь в обшарпанном переулке. Убедившись, что слежки нет, я через пару минут уже оказываюсь на знакомом проспекте Амилкара Кабрала, ровно напротив рынка.

«Что ж, круг замкнулся», — думаю я, заходя в местный супермаркет.

Завтра замкнется и другой круг, большой: я вернусь на Боавишту, куда прилетел полторы недели назад. Там меня ждут пустынные песчаные пляжи, непрошенные гости и загадка не для брезгливых…