R686 Praha hl.n. — Bohušovice nad Ohří.
Самолёт спустился ниже облаков, и в окне (Ryanair проявил внезапную доброту и выделил мне место не посередине) появились характерные жёлтые поля цветущего рапса. В Чехии выращивают очень много этого добра, чтобы делать из него биоэтанол. Настолько много, что там, где раньше колосились овсы и пшеницы, теперь растёт рапс. В начале 1990-х удобрения и механизация сделали своё дело, и продовольственных культур стало производиться больше, чем нужно. Тогда землю начали засеивать сначала кормовыми, а потом и техническими. Так и получилось, что теперь майская Чехия лично у меня устойчиво ассоциируется с жёлтыми полями под голубым небом.
Если жёлтые поля никуда не делись, то голубое небо, увы, отсутствовало напрочь. Пока самолёт катился по рулёжке, начал накрапывать дождь.
Из аэропорта имени Вацлава Гавела теперь можно уехать не только на обычном автобусе, но и на том, который в три раза дороже. Маркированный «АЕ», он везёт без остановок к главному железнодорожному вокзалу. В текущей ситуации это меня очень устраивало, потому что до нужного поезда оставалось 50 минут, а следующий был через час.
Вообще по Чехии замечательно удобно путешествовать на поездах. В стране какое-то невероятное количество железнодорожных линий, порой ведущих в самые захолустные захолустья. Ещё более невероятно то, что практически по всем этим малодеятельным веткам регулярно (по нескольку раз в день) ходят поезда, даже если за рейс они перевозят двух – трёх пассажиров. А вот между крупными городами, вроде Праги и Пльзеня, поезда будут ходить каждые час — два.
Пражский главный вокзал — крупнейший в Чехии, хотя в столице множество станций, и зачастую удобнее садится в поезд где-нибудь по дороге. Например, в мой вагон больше пассажиров пришло в Голешовицах, а не в центре.
Купив в буфете пару сендвичей суммарной длиной около метра, я поспешил к самому дальнему пути, костеря пожилую даму, которая долго и нудно выбирала кофе и пончик. Было бы довольно глупо торопиться в аэропорту и опоздать на поезд из-за очереди в вокзальном буфете, но за пять минут до отправления я зашёл в вагон.
В поездах обычно четыре – пять вагонов, по выходным на два — три больше. И я ни разу не ехал в полностью заполненном, максимум — наполовину. В поездах на главных маршрутах обычно бывают вагоны для перевозки велосипедов и отдельный вагон для пассажиров с детьми (наличие которого, разумеется, радует и пассажиров без детей). Ещё часто есть вай-фай, но не обязательно.
Дорога до Богушовице-над-Огржи заняла час десять минут (на десять минут поезд опоздал, потому что стоял где-то на перегоне). За это время погода испортилась и похолодало так, будто где-то под Усти-над-Лабем белые ходоки прорвались за стену.
Пешком. Bohušovice nad Ohří — Terezin.
Выйдя из вагона на узенькую платформу под моросящий дождь и пронизывающий ветер, я подумал, что не так представлял себе Чехию в мае. Первая цель моего чешского путешествия — крепость Терезин и бывший концлагерь Терезиенштадт — находится между городами Богушовице-над-Огржи и Литомержице. От Богушовице идти туда около пяти километров, и путеводители сулили неспешную прогулку по чешской глубинке мимо умиротворяющего городского кладбища. Над авторами этих заметок явно не висели свинцовые тучи.
Как бы то ни было, ближайший автобус отправлялся только через час, поэтому пришлось идти пешком. Богушовице — городок с населением в 2,5 тысячи человек — в субботу после обеда как будто вымер. Пройдя его насквозь за 15 минут, я встретил пять автомобилей и двух или трёх пешеходов. Тишину нарушали только верещавшие в кустах птицы и изредка гудки поездов.
В Терезин я вошёл с юго-западной стороны через Богушовицкие ворота. Астролябии в руках у меня не было, и никакой беспризорник за мной не увязался, потому что в такой дождь даже беспризорники стараются заныкаться под какую-нибудь крышу.
Терезин появился в конце XVIII века, когда Австро-Венгрия (тогда ещё, конечно, без Венгрии в названии) озаботилась защитой своих северо-западных границ от Пруссии. Названный в честь императрицы Марии Терезии город был построен на болоте у берегов Огрже. Рассчитанная на 50 тысяч жителей крепость могла выдержать трёхмесячную осаду.
Впрочем, военная история осталась далеко в прошлом: сейчас в Терезине живёт всего две тысячи человек, и чешская армия давно отсюда ушла. В исторической памяти этот город сохранился не как выдающийся образец фортификации, а как образцово-показательное гетто.
Терезин и сейчас разделён на две части: Большая крепость — это и есть город с бывшими казармами, частью заколоченными, крепостными стенами, рвами, равелинами, капонирами и прочим. Малая крепость — мемориал узникам нацистского гетто и тюрьмы гестапо. Впрочем, все репрессивные системы универсальны, так что тюрьма здесь появилась задолго до нацистов. В ней успели посидеть греческий борец за независимость Ипсиланти и убийца эрцгерцога Гаврила Принцип (на двери его тюремного блока висит мемориальная табличка и венок с ленточкой в цветах сербского флага).
С тех пор как тогда ещё чехословацкая армия покинула крепость, та пребывает не в лучшем состоянии. На большом пространстве, рассчитанном на 50 тысяч, живёт всего две, а туристы стремятся увидеть Малую крепость, игнорируя Большую. Эти две части даже юридически разделены: Малая крепость – это памятник истории, финансируемый центральной властью, а Большая – это город, самоуправление, живущее само по себе. Терезин пытается заявить о себе, упирая на то, что Терезиенштадт – это лишь часть истории, но пока получается не совсем.
Третий рейх не выдумал никакого нового назначения мрачным казематам. В концлагере содержались и политические, и представители неугодных наций, которых эшелонами отправляли в Аушвиц и Треблинку. Терезиенштадт не был лагерем уничтожения (но это не значит, что голод, антисанитария и чудовищные условия не унесли тысячи жизней), напротив, он был сделан образцово-показательным местом. В 1944 году Терезиенштадт посетила комиссия Красного Креста, которая впоследствии донесла до мирового сообщества, что нет в мире более лучшего концлагеря, чем этот. Всего через год мир ужаснулся, увидев, как на самом деле всё обстояло, но в то время Красный Крест и мировое сообщество посмотрели фильм «Фюрер дарит евреям город» и даже не выразили озабоченности.
Автобус. Terezin — Litoměřice.
К вечеру стало темнеть и холодать. На огромном плацу центральной площади прогуливались редкие собачники. Пора было отправляться в Литомержице, чтобы не опоздать на поезд. Пригородная «Сетра» приехала чётко по расписанию, так что через семь минут, проехав мост через Эльбу (то есть Лабу), я вышел на пустынной автостанции города Литомержице.
Литомержице — старинный город, известный прекрасными видами, соборами и большим нацистским подземным заводом, в котором теперь хранилище радиоактивных отходов. Будучи теперь сонной богемской глубинкой, в прошлом город богател и процветал на торговле с саксонскими купцами. О тех временах напоминает огромная центральная площадь Мира (специально сделанная такой большой, чтобы проводить на ней ярмарки). Площадь имеет все атрибуты красивой жизни: симпатичные домики по периметру, фонтан и чумной столб.
День, меж тем, стремительно заканчивался, и компанию мне на городских стенах составляли золотистый ретривер, маленький бигль и неторопливый бассет-хаунд. Последний меня внимательно понюхал, посмотрел своими дзен-глазами и удалился. Где был его хозяин, я так и не понял, но с такими глазами хозяин и не нужен.
R784. Litoměřice Mesto — Ústí nad Labem Zapad.
В Литомержице не стоит путать вокзалы: есть Горни, а есть Место. Последний даже и не станция, а остановочный пункт, но зато рядом с автостанцией. Хотя линии, проходящие через эти станции, обе ведут в Усти-над-Лабем, придя на вокзал и не увидев своего поезда, можно жестоко разочароваться. Мой состав опоздал на десять минут, и худощавый кондуктор волнительно подгонял немногих пассажиров.
Две железнодорожные линии вьются по обоим берегам Лабы, зажатой Судетами. Я ехал по правому берегу, и уже через полчаса поезд прибыл на конечную станцию Усти-над-Лабем-Запад.
Вечерело, я прошёл мимо заправки и осыпающегося здания к троллейбусной остановке под названием Divadlo. На самом дивадле (то есть театре) табло показывало температуру +5, что для начала мая было огорчительно мало. Журчащие фонтаны намекали, что наступило тёплое время года, но воздух не прогревали. Когда я уже основательно закоченел, приехал троллейбус, который отвёз меня в тихий район на холме. По навигатору я неожиданно прытко дошёл до закрытой калитки. Найдя в подтверждении с букинга телефон пенсиона, я набрал номер.
– Алло
– Здрасьте, – сказал я по-английски. – Мне бы поселиться…
– Не говорит ли господин по-немецки? – осведомились на чешском.
– Nein, – ответил я.
– Zwei minuten, bitte, – сообщил мой собеседник и закончил этот нелогичный диалог.
Минут через пять из-за поворота появился жизнерадостный чех, улыбавшийся почти так же лучезарно, как Солодуха.
– Владимир, – протянул он мне руку.
Дальше мы общались на столь причудливой смеси английского, немецкого, чешского, русского и жестового, что содержание диалога я могу передать лишь приблизительно. Владимир сообщил, что смотрел в баре футбол, сегодня матч «Спарты» из Праги. Столичный клуб, как я позже узнал непонятно зачем, играл с «Баником» из Остравы и выиграл со счётом 3-0.
Судя по всему, в баре мой собеседник уже накинул пару бокалов, что сыграло мне на руку. В противном случае мы ни за что друг друга не поняли бы. А так я получил в своё распоряжение уютную комнату с растением в углу и картинами на стене.
Следующий день сулил непостоянную погоду и много переездов по чешской провинции. Кто бы мог подумать, что завтра меня ограбят средь бела дня в самом центре города!
