— Нас утро встречает прохладою, — говорит мама, когда мы выходим из отеля.
Утро и правда не знойное. Но в Вирджинии-сити ещё холоднее: как сказали бы на «Первом канале», температура показывает уверенный отрицательный рост. Это вполне объяснимо, ведь мы, петляя, поднимаемся на две тысячи метров.
Лихорадочное появление городов возле залежей полезных ископаемых началось в этих местах. Вирджиния — один из первых шахтёрских городов и одно из старейших поселений в штате Невада. Она была основана в 1859 году неподалёку от серебряной жилы Комсток. Разумеется, немедленно началась «лихорадка», приведшая к высыпанию шахт на окрестных горах.
Вирджиния-сити больше известна тем, что, когда Марк Твен был ещё Сэмюэлем Клеменсом, он приехал сюда писать заметки в газету «Энтерпрайз». Проработав два года и нажив себе врагов, Твен сбежал из Вирджинии в Сан-Франциско, чтобы не участвовать в дуэли.
Газеты «Энтерпрайз» уже давно нет, Вирджиния-сити, какой её знал Клеменс, сгорела в великом пожаре 1875 года. Серебряные шахты истощились, и в XXI веке основной доход городу приносят два миллиона туристов ежегодно.
Деревянные мостовые трещат и немножко прогибаются, а в глаза отовсюду прыгают вывески, зазывающие объявления и иногда ростовые фигуры ополченца северян. Градообразующие предприятия теперь не серебряные копи, а сувенирные лавки, они безжалостно конкурируют друг с другом.
А вот слухи о смерти музея Марка Твена оказались ничуть не преувеличены. Старинный дом закрыт на замок и медленно зарастает паутиной. Народная тропа нынче ведёт из магазина имени генерала Гранта в ирландский паб, а граффити с аршинными буквами «Mark Twain Museum» потихонечку осыпается.
В девять утра лавки только просыпаются, и в городе пустынно. На другой стороне улицы двое рабочих медленно и немного матерясь заменяют сгнившие тротуарные доски на новые, вряд ли задумываясь о парадоксе Тесея.
Джоэл немного ворчит из-за того, что мы долго ходили по музею в здании бывшей средней школы №4 (теперь школа в Вирджинии всего одна). Но музей был интересным, а время летело незаметно. Мы уже едем по той же дороге вниз, втайне надеясь, что с каждой сотней метров температура повышается хотя бы чуть-чуть. Мы снова минуем Карсон-сити и мчимся среди лесных вершин Сьерра-Невады, пока впереди не показывается огромное синее пятно — озеро Тахо.
Тахо поделено между Невадой и Калифорнией, а его поросшие высокими соснами берега отлично подходят для размещения туберкулёзного санатория. Однако, чтобы отдыхать на Тахо регулярно, нужно быть не Чеховым, а царём Крезом. Недвижимость вокруг озера очень дорогая, так что шесть соток здесь могут себе позволить только весьма состоятельные люди. Для остальных есть отели (в Неваде, разумеется, ещё и с казино, чтобы можно было проиграться и немедленно утопиться в кристально чистых водах), горнолыжные курорты, а уж для совсем экономных — велодорожка вокруг озера.
В октябре здесь слишком холодно, чтобы купаться и слишком тепло, чтобы кататься на лыжах. Среди песчаных дюн бродят восторгающиеся красотами туристы и пугают местных бурундуков.
Мы едем по дороге вокруг Тахо и въезжаем в Калифорнию. В машине немедленно звучат слова презрения в сторону этого штата, ведь он оплот демократов на западе. А, как известно всем в республиканской Неваде, от демократов половина бед Америки. Я делаю вид, что заинтересован лесами Сьерра-Невады, и не участвую в диспуте.
Мы уверенно приближаемся к городку Ред Блафф, где у нас запланирована ночёвка. Мы паркуемся на пустой стоянке и идём внутрь. Скучающий портье листает газету, и на душе у меня становится тревожно. Слишком пусто вокруг.
— А мы не работаем, — вздыхает портье, отвлекшись от газеты. — У нас третий день нет электричества.
— Во всё городе нет? — уточняет Джоэл.
— Во всём, — опять вздыхает портье. — Ничего не работает. Ни магазины, ни заправки.
— А в соседних городах как?
— Понятия не имею. Может быть в Реддинге что-то есть, но не уверен. Вам лучше поехать на юг что-нибудь поискать.
Следует признать, что так быстро демократом я ещё никогда не становился. Солнышко скрывается, муравейник закрывается, мы шутим насчёт ночёвки в автомобиле и не знаем пока, какова в этой шутке доля истины.
Мы снова пакуемся в автомобиль и едем через нерегулируемые перекрёстки к шоссе. Следующий час мы постоянно съезжаем с него и возвращаемся, пытаясь найти хоть что-нибудь, где есть свободные комнаты. Очень хочется есть и спать, и, как поёт Вася Обломов, «чресла приняли форму кресла».
Справа от нас романтически горит костёр заката, но никого не может он согреть.
Нам везёт в городке Корнинг. Мы забираем две последние комнаты в мотеле и идём на поиски еды. В принципе, всё пока идёт по сценарию постапокалиптического триллера. Даже затрапезная пиццерия, накормившая нас этим вечером, с её липкими столами и ещё более липким полом выглядит как последнее прибежище выживших, куда они ходят вечером пропустить стаканчик после охоты на зомби, кровожадных зайцев и белых ходоков.
Уже лёжа на восхитительно мягкой кровати (честно говоря, она была обычной, но такой желанной!) я тщательно перевариваю пищу и гуглю причины блэкаута. Оказалось, что энергетическая компания, памятуя о разрушительных пожарах в 2018 году, взяла да и отключила от снабжения несколько сот тысяч человек. Мол, в прошлый раз огненный ад начался из-за того, что сухая трава загорелась от искр, которые сыпались с наших линий электропередач. А в этот раз мы всё тщательно проверим, исправим, где надо, и включим обратно. А вы уж, будьте любезны, посидите четыре дня в каменном веке. Это всё для вашей безопасности, чтобы вы случайно не сгорели заживо.
Забегая вперёд, скажу, что ничего это не помогло, и лесные пожары всё равно случились.
—То есть люди вместо того, чтобы отремонтировать свои провода, просто отключили на четыре дня электричество? — задаю я вопрос в никуда.
Кажется, ещё никогда я так быстро не становился республиканцем.
