Али, судя по всему, владелец гостиницы, подробно меня инструктирует:
— Поедешь до Южной автобусной станции, такси не больше трёх динаров. Оттуда на автобусе до Мадабы — полдинара. Если захочешь на гору Небо, то такси 10–15 динаров.
Первая часть плана проходит безупречно. Я плюхаюсь в такси, водитель отъезжает и закуривает, предлагая сигарету и мне. Таксисты курят, кажется, все, постоянно пьют кофе, а вот пристёгиваются, только выезжая на шоссе.
Южная автостанция (также известная как Wihdat) ничем не отличается от Cеверной — никаких подписей, табличек и указателей. На некоторых автобусах есть арабские письмена, но мне они ничего не говорят. Я выбираю человека, которому можно доверять, и подхожу к нему с вопросом, где тут автобус до Мадабы. Мы несколько времени общаемся жестами, междометиями и всхлипами, а потом добровольный помощник рушит мою картину мира:
— No bus to Madaba.
Увы, на дальнейшие объяснения моему визави не хватило словарного запаса. После сражения с гугл-переводчиком, мне указывают куда-то в сторону и говорят: «100 метров». Что ж, в борьбе обретёшь ты право своё — и первым дело нужно перейти восьмиполосную дорогу.
Движение в Аммане по-арабски хаотическое. На перекрёстках есть светофоры — и если водители ими руководствуются, то для пешеходов они носят рекомендательный характер, а зачастую не работают вовсе. Пешеходов в Аммане вообще-то совсем немного — город очень большой по площади и лежит на крутых холмах. Те, кого угораздило перемещаться пешкарусом, лавируют между потоком машин, стараясь не умереть. Стоит сказать, что смерть пешехода вообще ни в чьи интересы не входит: по иорданским законам, в случае такого ДТП всегда виноват водитель.
Спокойно переходить дороги в Иордании я начал только на вторую неделю. Водители привычно тормозят, бибикают и машут руками: как и в любой другой ситуации, самое главное — это общение.
Пока у меня всего третий день на иорданской земле, так что я долго выжидаю, прежде чем перебежать дорогу сикось-накось, после чего монотонно иду вдоль забора, но ничего похожего на автобус всё не появляется. Наконец на противоположной стороне вижу остановку — очень жаль, что её отделяет от меня десятиполосное шоссе с почти непрерывным движением.
Не иначе как божьим промыслом мне удаётся не погибнуть под колёсами, и на остановке я пристаю к двум девушкам. Те смотрят на меня с тоской, что-то обсуждают между собой, переписываются с кем-то в WhatsApp’е, и одна из них наконец говорит:
— Иди за мной.
Мне ничего не остаётся — я послушно иду, куда ведут. Мы опять переходим дорогу и останавливаемся на углу какого-то перекрёстка.
— Здесь! Стой здесь — и будет тебе автобус.
Моя Ариадна удаляется, я тоскливо смотрю ей вслед. Вокруг меня бурлит жизнь. Ремонтируют лавку, в которой, судя по выцветшей вывеске, когда-то продавали телевизоры. По соседству на всю катушку пахнет сгоревшим маслом фалафельная. В тени акации местные жители курят, обсуждают новости, сплёвывают на землю и пьют салеп. Салеп — это молоко, в которое добавляют сахар, корицу и порошок из корней ятрышника. По консистенции это похоже на обойный клей, а по вкусу на молочный суп с рисом.
Я абсолютно чужой на этом празднике жизни. Почти отчаявшись, замечаю где-то за припаркованными машинами стоящий во втором ряду автобусик. В нём мне показывают пальцем на другой автобусик — и он оказывается искомым. Немного нервного напряжения и полчаса времени — и вуаля.
Как водится, полчаса мы просто ждём пассажиров. Потом делаем круг вокруг квартала, приезжаем на то же место и водитель тыкает пальцем в другой автобусик. Все пассажиры послушно пересаживаются, и наконец я стартую в сторону Мадабы.
Едем мы очень медленно, кланяясь каждому столбу. Спустя час я вываливаюсь из маршрутки в густой дым уличного кафе. Повар с неизменной сигаретой в зубах шумовкой вытаскивает из большого котла, наполненного густым тёмным маслом, готовые фалафели и тут же забрасывает туда только что слепленные его коллегой шарики.
Улица, по которой я иду, — один сплошной базар. Я и славянский базар не особо жалую (неважно, в кавычках он или нет), а уж арабский — тем более. Так что при первой возможности я ныряю в перпендикулярную улицу. На углу овощная лавка, и я проезжаю полметра на валяющемся капустном листе. Если бы дальше была парикмахерская, непременно упал бы со словами «Чёрт побери», чтобы привезти на родину немножко драгоценностей для золотовалютных резервов.
Туристический центр ощущается как оазис, в котором вежливо шелестят пальмы и первое время от непривычной тишины звенит в ушах. Милейшая женщина, чуть-чуть говорящая по-английски, снабжает меня брошюркой, и я отправлюсь на поиски византийских мозаик.
Мозаики — это хайлайт Мадабы, ведь от времён более древних здесь ничего не осталось. В I веке до н. э. городом владели набатейцы (те самые, которые построили Петру), потом пришли римляне. Когда единая римская империя распалась, в V веке в Мадабе появились первые христианские церкви. По своему обыкновению византийцы украшали их сложенными из цветных квадратиков картинками.
В 746 году землетрясение разрушило большую часть Мадабы (это та же катастрофа, что сровняла с землёй Джераш), и город на тысячу лет погрузился в забвение. Только в 1880 году здесь поселились католики из расположенного на юго-западе города Карак, бежавшие от стычек между мусульманами и христианами. Тогда-то и были найдены хорошо сохранившиеся под слоем земли церкви.
Большая часть мадабских достопримечательностей включена в Jordan Pass. А вот за церковь святого Георгия пришлось отдать один динар — и это был довольно бездарно потраченный динар. Самую древнюю карту Святой земли — мозаику, выложенную на полу, — вполне можно было посмотреть и в гугле, а от благовоний захотелось чихать. Признаться, я вообще не очень люблю культовые места.
На выходе из церкви меня перехватил таксист, предложив за 10 динар свозить на гору Небо, подождать меня там час и вернуть в Мадабу. Я легко соглашаюсь — тем более что других вариантов туда добраться нет. Моего таксиста зовут Абдулла, и он смуглый и очень худой коренной бедуин (если не врёт, конечно). Мы едем по немного разбитой дороге, обгоняя грузовики и уверенно держа скорость… Впрочем, не знаю какую, ведь стрелка спидометра беспомощно дрожит между десятью и двадцатью километрами в час. Пожалуй, мы держим где-то около семидесяти там, где ограничение сорок, и под девяносто, где знаков нет. Иногда тормозим перед искусственными и естественными неровностями.
После стандартных вопросов о том, откуда я и как мне нравится Иордания, начинается торг. Абдулла говорит по-английски сносно
— А за двадцать я довезу тебя до Мёртвого моря. Не хочешь, не?
— Не, не хочу, спасибки.
— Можем съездить на место, где крестили Иисуса. За хорошую цену.
Я немного подвисаю, соображая, за какую цену крестили Иисуса. Потом понимаю, что за хорошую цену (гуда прайс — местное идиоматическое выражение) — это всё-таки про съездим. Настойчиво держу оборону.
— Вообще, если захочешь съездить в Петру там, или в Вади-Рам, то я могу тебя хоть весь день катать. За хорошую цену.
— Спасибо, я уже и так собираюсь. На автобусе.
— Ну, на автобусе тоже можно, — кивает Абдулла. — Но если всё-таки там в Вади-Рам, то за семьдесят динар довезу.
— Буду иметь в виду.
Пару минут мы едем в тишине — только подвеска жалобно вздрагивает на выбоинах.
— Не, ну если там на Мёртвое море… О, давай в Акабу, на Красное море, а? За хорошую цену!
Я вздыхаю и отвечаю, что до Акабы доберусь, но на следующей неделе. Самое удивительное, что мой негативизм ничуть Абдуллу не огорчает (ну, или он умело не подаёт вида). Наш торг идёт так, как будто мы обсуждаем погоду, политическую обстановку и новое платье королевы Рании.
— А вот здесь магазин, его мой друг держит. Обязательно заедем на обратном пути, тут тебе дадут бесплатный чай и кофе.
Я мычу что-то неопределённое, решив решительно отказаться от магазина и бесплатных напитков (ага, бесплатных, хрен уйдёшь потом, не купив какого-нибудь хрустального верблюда с крыльями) по дороге назад.
— Слушай, а в Петру за сорок динар довезу…
Но тут мы прибываем ко входу на гору Небо́, и я с облегчением вылезаю. Абдулла желает мне приятного путешествия, и я иду к кассе, в которой неприветливый человек выбивает мне билет за два динара. Через турникет вхожу во владения отцов-францисканцев (именно они отвечают за это святое место).
Господь, как известно, решил, что Моисею делать в Земле Обетованной нечего, но позволил посмотреть на неё хотя бы одним глазком. Это и произошло на горе Небо́ (или Нево́). Она возвышается над окрестными равнинами на 800 метров, и говорят, что в хорошую погоду отсюда виден Иерусалим. В мою погоду видны только тучи.
Почувствовав себя Моисеем на пару минут, я посещаю церковь (ага, снова византийские мозаики), смотрю на оливу, посаженную Папой Иоанном Павлом II, и спешу обратно к Абдулле.
Тот ещё раз уговаривает меня посетить магазин с бесплатным чаем и всем остальным за «гуда прайс», но я твёрд в своём намерении как можно скорее оказаться в Мадабе. Причина моей спешки прозаична — тьма со Средиземного моря (скорее с Мёртвого, конечно) спешит накрыть города Иордании.
Надо поскорее возвращаться в Амман, пока здесь всё не затопило.
