Устав от поисков и находок нужного транспорта, решаю провести день в Аммане и насладиться столичным вайбом. Но первым делом нужно купить билет на автобус до Петры. Ехать туда четыре часа, и я решаю, что хватит с меня иорданских маршруток. Заплачу больше, но поеду на компании «Jett». У них есть чёткое расписание, понятное место отправления и большие комфортабельные автобусы.
«Убер» говорит, что моего таксиста хвалят за приятную беседу, но проверить я это не могу, потому что языками не владею. Автомобиль резво поднимает меня на один из семи амманских холмов, и спустя минут пять после посадки я выхожу в районе Абдали возле офиса «Jett» — небольшого помещения на первом этаже жилого дома. Выбиваю себе талончик электронной очереди и жду, когда освободится одна из двух касс.
Пока девушка вносит мои паспортные данные в компьютер, спрашиваю насчёт других направлений. В ответ меня посылают к другой девушке — дескать, здесь отвечают только за билеты в Петру. Подивившись такой децентрализации, получаю настоящий билет, в котором даже обозначено место!
Покончив с организационными вопросами, вызываю такси, чтобы оно отвезло меня в цитадель — руины крепости на высоком холме, с которого весь Амман как на ладони. Водитель одной рукой держит сигарету, другой — стаканчик кофе, а пупком рулит по извилистым улицам. Приезжаем на место, и я уже собираюсь выходить, но водитель-многозадачник останавливает меня удивлённым и слегка обиженным возгласом:
— Money?
Объясняю ему, что я уже заплатил «уберу». Таксист проверяет в приложении, удостоверяется, что всё в порядке, и бросает:
— Go! — делая повелительной жест рукой с перстнем на пальце.
Подчиняюсь и по пути в кассу цитадели думаю, уж не сам ли Гарун аль-Рашид таксует и смотрит в лобовое стекло подержанной «Тойоты», как живут его подданные, попутно зарабатывая десяток-другой динар для государственной казны.
Амману несколько тысяч лет и, глядя на него с крепостного холма, невольно думаешь, что, меняя названия (от ассирийского Рабат-Аммона до греческой Филадельфии и современного мусульманского Аммана), не слишком он за эти годы изменился. До горизонта всё залеплено кремовыми бетонными коробками — ведь почти двухмиллионному (а вместе с пригородами — четырёхмиллионному) населению надо где-то жить. А ещё нужно как-то перемещаться между холмами, поэтому звук Аммана — это какофония клаксонов.
850-метровый холм Джебель Аль-Калаа был заселён ещё в бронзовом веке. Землетрясения смешали следы всех его обитателей — ассирийцев, вавилонян, персов, греков, римлян, мусульман — в груду разбросанных по территории камней и несколько сохранившихся строений. Самые древние вещи хранятся в небольшом археологическом музее, внешне сильно напоминающем выставку древностей в небольшом райцентре.
При моей скромной любви к музеям, должен признать, что здесь экспонаты захватывают дух. Кривобокие статуи оказываются чуть ли не ровесниками Вавилонской башни, а огромные глиняные сосуды, которые издали принимаешь за кувшины, — гробами, повторяющими контуры человеческого тела…
…На холме цитадели гуляет с десяток туристов и съёмочная группа, выбирающая лучший ракурс на Амман. Одобрив вид, корреспондентка становится спиной к ветру и наговаривает текст, стараясь не улететь. В это время из десятков минаретов раздаётся призыв к полуденной молитве, и девушка обречённо опускает микрофон.
Потоптав тысячелетия человеческой истории, я выхожу из ворот цитадели, и меня тут же перехватывает таксист. Он красочно описывает, как хорошо нам будет вместе ближайший час, и всего лишь за пятнадцать динар. Ну ладно, за двенадцать — и это, разумеется, гуда прайс. Я отвечаю, что мы не сможем быть вместе, ведь моё сердце мне не принадлежит, и, получив на прощание «велкам ту Джордан», спускаюсь к улице Аль-Хашеми.
На холме, утопая в не характерной для Аммана зелени, стоит дворец Рагадан — резиденция королей Иордании (правда, только церемониальная, монархи здесь не живут). Въезд на холм похож на блок-пост на границе недружественных стран. Здесь стоят броневики, между которыми не торопясь прогуливаются до зубов вооружённые люди в чёрных бронежилетах. Из сторожевых вышек торчат пулемёты, а дорога перекрыта заграждениями. Сам дворец охраняет церемониальная черкесская гвардия.
В общем-то, все правительственные здания в Иордании выглядят таким образом. Въезды и входы обязательно огорожены блоками и патрулируются военной полицией. На всех шоссе регулярно стоят посты дорожной полиции. Есть ещё просто полиция и, специально для гостей Иордании, туристическая полиция. Все эти вооружённые люди и делают страну островком стабильности и безопасности среди воюющих Сирии и Ирака и неспокойного Западного берега реки Иордан.
Чтобы попасть к римскому амфитеатру, нужно перейти улицу. Я с облегчением вижу перед собой надземный переход и устремляюсь к нему по грязноватой лестнице. К сожалению, преодолев один пролёт, я утыкаюсь в железные листы, которыми по непонятной причине закрыт проход. Я вновь перебегаю десять полос перед движущимся транспортом и начинаю ощущать себя почти бессмертным.
Возле калитки, ведущей к Хашемитской площади и римскому амфитеатру, стоит маленький ларёчек с кофе. Вместо ценников или меню висят слегка выцветшие упаковки из-под кофе — чтобы клиент был уверен, что итальянский капучино действительно итальянский.
Суматошный Амман остаётся за забором, а здесь люди сидят на лавочках и гладят прогуливающихся котиков. Дети молотят потёртый мяч в стену музея народных традиций. Десяток человек в униформе драят площадь перед амфитеатром водой с моющим средством. На них неприязненно смотрят торговцы светящимися игрушками, чупа-чупсами и лепёшками, ведь их сгоняют с прибыльных ступенек.
Гости города охотно делают селфи на фоне римских развалин, а самые любопытные забираются на выщербленные ряды, чтобы посмотреть на площадь с высоты. Едва я выхожу из калитки, меня останавливают два парня и просят сфотографировать их перед амфитеатром. Один из них даёт мне свой вотсапп, и я пытаюсь объяснить ему, что скину фотки только недели через две.
Я иду дальше мимо развалин римского нимфеума — посвящённого нимфам святилища вокруг фонтана. Нимфам здесь больше не место — от старого фонтана начинается совершенно бесконечный и совершенно колоритный арабский рынок. Он оккупировал тротуары по обе стороны улицы Курайш и разросся на соседние кварталы.
Аптеки соседствуют с кофейнями, секонд-хенды с фалафельными. Владельцы магазинов техники выносят на улицу портативные колонки и включают музыку погромче. Напротив лавок, занимая большую часть тротуара и всю правую полосу дороги, раскинулась барахолка. Женщины в никабах раскладывают на покрывалах всякую всячину — стеклянные бутылочки, бижутерию, хозяйственные мелочи… Мужчины выставляют потёртые деревянные подносы, с которых продают старые пульты от телевизора, мотки проводов, переходники и батарейки. Этот блошиный рынок гудит и переговаривается, дети играют в догонялки среди товаров, машин и покупателей, продавцы ожесточённо торгуются, нахваливая свой товар.
Слегка ошалев от гама, я сворачиваю на переулок, ведущий к итальянскому госпиталю. Параллельная улица намного тише, но и здесь торговля не прекращается. Мебельные лавки занимают не только собственное помещение, но и тротуар. Точно так же поступают магазины сантехники и ковров, так что приходится периодически сходить на проезжую часть и лавировать между товаром и автомобилями.
На площади Нахиль, к которой примыкает Иорданский музей сходятся несколько магистральных улиц. Ситуацию осложняет большая стройка, и я впадаю в отчаянье, глядя на постоянный поток автомобилей. Я уже почти решаю вызвать такси, чтобы доехать на противоположную сторону к музею, но тут из подъехавшего автобуса выходит несколько человек с явным намерением перейти дорогу. Я синхронизируюсь с ними и, успешно пройдя очередное дорожно-транспортное испытание, иду вдоль длиннющей пробки.
Иорданский музей — это пример того, как сделать музей, если у вас есть много истории и традиций, но немного экспонатов. В основном он оправдывает пять динар, которые нужно отдать за билет, своей интерактивностью. Со всем, что здесь есть, можно взаимодействовать. Например, посмотреть схему того, как в Иордании экономят воду и «напоить» семью из четырёх человек. В экспозиции, посвящённой достижениям арабской культуры и науки, вообще всё заставляет тебя что-то делать. Например, можно посадить Лагари Хасан-челеби на бочку с порохом и запустить в воздух. Или помочь Ибн Сине вылечить перелом. Даже для того, чтобы увидеть хранящиеся здесь знаменитые свитки Мёртвого моря, нужно нажать на кнопку, — но это уже потому, что божий свет им вредит.
А прямо напротив мечети стоит храм всех христианских конфессий.
Наступает вечер, но это не значит, что на улицах становится тише. Лавочки ярко светится, а над ними горят фонари амманской цитадели. Я стою в длиннющей очереди — она начинается в переулке, заворачивает на улицу и тянется ещё на несколько десятков метров. Здесь продают лучшие кнафе в Аммане по цене 80 пиастров за порцию. Кнафе состоит из сладкой вермишели, козьего сыра и, разумеется, щедрой пропитки сахарным сиропом.
Вкус кнафе своеобразен, и я не знаю, понравилась мне эта сладость или нет. Ловлю себя на мысли, что отношение к Амману у меня такое же. С одной стороны, передвигаться по городу неудобно, инфраструктура совсем не успела за ростом города, местами грязно и чересчур шумно и сложно (но не невозможно) без знания арабского. Чтобы избежать этого, лучше нанять на пару часов такси и посмотреть всё интересное в городе, избежав бытовых неудобств.
С другой, все недостатки Аммана и создают его колорит. Амман — это ещё один кошмар интроверта: тебе постоянно приходится общаться. Нельзя перейти дорогу, не обменявшись с водителями парой жестов. В магазинах нет ценников, так что обязательно нужно спросить о цене у продавца, а затем и поторговаться, сбив пару-другую динар. И, наконец, назойливость таксистов — это тоже заложенная в менталитете необходимость общения. Продать тебе услугу — вторичная цель, первичная — предложить.
После таких раздумий, засыпаю я с мыслью, что завтра утром покину Амман безо всякого сожаления.
