Из верхней кабинки, прямо надо мной, доносится жизнерадостный, полногрудый храп. Кондиционер жужжит, обогревая помещение, я собираюсь, произвожу некоторый шум и чувствую, что из нескольких кабинок прокляли меня и моих потомков. Из Петры в Вади-Рам ходит только один автобус — и он отправляется в начале седьмого утра.

Я поднимаюсь в общую комнату засветло. Завтрак уже расставлен, и Абдурахман, который, похоже, не покидает своего поста никогда, предлагает мне чай или кофе.

— Знаешь, а я однажды месяц прожил в Вади-Раме…

Мы сидим на диванчике и ждём мою машину. Абдурахман показывает мне фото из пустыни. Даже там он ухитрился одеться щегольски — в шляпу и канареечный галстук.

— Когда ты один на один со Вселенной — это круто. А главное, там никакой связи. Я целый месяц только и делал, что читал… Никогда в жизни я столько не читал, сколько там.

Тут приходит ещё один постоялец — ранняя пташка, порхающая ни свет ни заря в Петру. Мы вынужденно прерываемся, а спустя несколько минут экипаж подан.

— Держи, — на прощание Абдурахман пишет на визитке номер телефона. — Если в Раме или потом будут какие-то проблемы, звони прямо мне.

Спустя десять минут я уже в автобусике по маршруту «Петра – Вади-Рам». Местных среди пассажиров нет. Я сажусь сразу за водителем и замечаю среди кучи наклеек под крышей «ФК «Аўтазак».

Мы колесим по узким улицам Вади-Мусы (пару раз под «кирпич», но были сумерки, и Аллах не видел). Когда все в сборе, ещё раз останавливаемся — возле пекарни. Водитель уходит туда и через пару минут возвращается с пакетом свежевыпеченных лепёшек. Его компаньон (назовём его для ясности кондуктор-администратор) берёт одну из лепёшек и угощает всех. Последняя остановка перед выездом из города – круглосуточная закусочная. Наш экипаж берёт себе кофе и ведёрко фалафелей и снова всех угощает.

Я периодически залипаю в окно, а когда мы выезжаем на шоссе, и смотреть становится нечего, углубляюсь в «Семь столпов мудрости» Лоуренса Аравийского (всё, набранное курсивом, оттуда).

Превыше всего у арабских племен ценится верность дорожного спутника. Проводник головой отвечал за жизнь подопечного. Один человек из племени харб, пообещавший отвести Хубера в Медину, нарушивший слово и убивший его на дороге близ Рабе-га, когда обнаружил, что тот христианин, подвергся всеобщему остракизму…

До пустыни около двух часов пути. Преодолев половину, мы останавливаемся в объекте придорожного сервиса на Пустынном шоссе — дороге, соединяющей Амман с Акабой, иорданским портом на Красном море. Оживлённый трафик способствует торговле, и такие магазинчики с удобствами чередуются на трассе с полицейскими блокпостами.

Ещё через час автобус сворачивает с шоссе, и мы едем вдоль железной дороги. У небольшой станции стоит паровоз с несколькими вагонами — платформой и пассажирскими. Это часть аттракциона для богатых: можно прокатиться несколько километров по бывшей Хиджазской железной дороге. За это время на тебя нападут воинственные бедуины, которых будут расстреливать из пулемёта, как во времена Лоуренса Аравийского. В общем, дорого и бессмысленно (кажется, в каком-то выпуске «Орла и решки» об этом было).

Тем временем автобусик останавливается возле ворот в пустыню — туристического центра. Здесь каждый въезжающий должен заплатить 5 динар (входит в Jordan Pass) и ещё сколько-то, если хочет въехать на машине. Быстро покончив с формальностями, мы проезжаем ещё несколько километров до Rum Village.

Не уверен, что в этой деревне кто-то живёт. Всё её существование основывается только на том, что всей толпе, которая валит в Вади-Рам, нужно где-то собираться. При этом здесь нет почти никакой инфраструктуры — все организаторы туров заранее предупреждают, что деньги нужно брать с собой. Ни банкоматов, ни обменников в деревне нет.

Моих попутчиков быстро разбирают бедуины, я же пишу в WhatsApp своим. В ответ получаю голосовое сообщение и с отвращением его прослушиваю. Через пару минут ко мне подъезжает потрёпанный пикап, который я немедленно нарекаю пепелацем. Ещё пару минут — и мы в «офисе», одноэтажном здании с небольшим двориком.

Вообще, туры по пустыне — это основной бизнес бедуинов Вади-Рам. Правительство Иордании дало им карт-бланш (лишь бы поезда не грабили, видимо), и кочевники перешли к оседлому образу жизни, поставив едва ли не под каждой скалой кемп для туристов.

Как правило, все предложения более-менее одинаковы. Программы и цены на них различаются незначительно, как и удобства в кемпах. Обычно туристы проводят в пустыне один день и одну ночь, возвращаясь утром в деревню. Вот этих бедуинов я очень рекомендую. Никаких скрытых платежей (типа «хочешь воды в пустыне — плати динар, хочешь есть — плати ещё») — цена за тур действительно включает всё. Во-вторых, хороший кемп с удобствами. В-третьих, на мой взгляд, это самый насыщенный тур за не бешеные тыщи (а всего за 65 динар).

В офисе меня встречает средних лет явно не местная женщина. Первым делом она предлагает мне бедуинский чай, который будет сопровождать меня повсюду следующие сутки. Его делают из заварки с добавлением разных трав и специй (среди которых тимьян и корица) и большого количества сахара. Чай постоянно греется не небольшом огне, а пьют его из маленьких стеклянных стаканчиков.

— Будь осторожен с чаем, особенно на ночь, — предупреждает меня женщина. — В кемпе есть все удобства, но они расположены отдельно от шатра. А ночью бегать в туалет будет очень холодно.

Собственно, поэтому и есть традиция пить из маленьких стаканчиков. Куда ты ни придёшь, первым делом тебе наливают чай, и отказываться не принято. Так что если пить кружками, то и писать придётся тоже кружками.

Вскоре появляется Ахмед — владелец компании. Первым делом он наливает мне чай. Как и положено, принимаю его правой рукой. Есть такая традиция: всё, что тебе дают, нужно брать правой рукой. Левая считается нечистой, ведь ею подтираются. В общем, здесь тяжело быть левшой и никого не обидеть (на самом деле, всё это уже в прошлом).

Наконец формальности закончены, я залезаю в кузов пикапа и, за минуту преодолев деревню, въезжаю в пустыню. Здесь нет дорог — одни укатанные направления, которых очень много. Похоже на путевое развитие большой железнодорожной станции, только без рельсов и стрелок. Навстречу едут автомобили, возвращающие туристов в цивилизацию.

Днем нас прожигало до костей пылающее солнце, соревновавшееся с сухим, раскаленным, пронизывающим ветром. Ночами мы дрожали от холодной росы, остро переживая свою ничтожность, ибо на мысли о ней не мог не наводить бесконечно глубокий, почти черный купол неба с мириадами мерцающих, словно объятых каждая собственным безмолвием, звезд. 

Первое знаковое место в пустыне — родник Лоуренса. Сотни лет караваны поили здесь верблюдов, чем способствовали процветанию бедуинов Вади-Рам. Спустя годы Томас Эдвард Лоуренс упомянул это место в «Семи столпах мудрости». «Источник Лоуренса» — название коммерчески более успешное, чем «источник, где караваны поили верблюдов».

Уважающие себя арабы ездили только на верблюдицах: под седлом они шли мягче, чем самцы, были более кроткими и меньше кричали. Кроме того, они были более терпеливы и могли еще долго продолжать движение даже при большой усталости, пока наконец, дойдя до полного изнеможения, не падали замертво, тогда как более капризные самцы злились, валились на землю и умирали в бессмысленной ярости.

Ко мне присоединяются попутчики — семья из Нидерландов, проведшая предыдущую ночь в пустыне. Мы коротко знакомимся и начинаем наш путь в пустыню. Вади-Рам — это вовсе не песок до горизонта, где вдалеке неспешно бредут верблюжьи силуэты. Здесь разноцветный песок, дюны и скалы разной высоты и разных форм.

Впрочем, всё это разнообразие через пару часов начало утомлять. Скалы, дюны, а вот здесь каньон, а в каньоне нарисованы верблюды. А ещё в каньоне холодно, пахнет сыростью и можно убиться.

Возле развалин сложенного из жёлтых кирпичей домика ползают членистоногие. Здание называют «домом Лоуренса Аравийского», хотя его отношение к Томасу Эдварду вызывает много вопросов. Вероятно, ярлык навешан с той же целью, что и источник. Возле домика, от которого не осталось ничего, кроме полутораметровых стен, из камней сложены пирамидки. Туристы с интересом ползают по скалам, не опасаясь отойти на секундочку и затеряться в песках.

Подошло время обеда. Джип увозит нас куда-то на край бескрайней пустыни, водитель расстилает на песке покрывало, придавливая его валунами, и идёт собирать унылую пустынную растительность. Спустя несколько минут на костре уже греется непременный чай.

Из-за пригорка появляется вдруг джип, пугает меня и нидерландцев и так быстро скрывается где-то в песках, что уж и непонятно, был он на самом деле или нет. Рассказываю своим попутчикам о себе и на примере «Нидерланды — Голландия» объясняю, почему Беларусь, а не «Витрутланд».

Все понимающе кивают и перечисляют, что знают о моей стране. Во-первых, Лукашенко… Повисает пауза, под помятым чайником потрескивают саксаулы. Представитель самого старшего поколения вспоминает, что столица — Минск. Разговор спасён, и мы обсуждаем, что Минск — большой город. Когда чай допит, приглашаю всех в Беларусь, ведь у нас безвиз. Безвиз и Лукашенко.

Когда восстание победило, наблюдатели дружно принялись превозносить его руководство, но за кулисами оставались все пороки непрофессионального управления, порожденные бездумным экспериментированием и капризами отдельных начальников.

Следующая локация, к которой мы мчимся параллельно и перпендикулярно другим пикапам, гриб. Разумеется, в пустыне не растёт гигантский шампиньон. Злые ветры за тысячи лет обточили скалу, так что теперь она выглядит как гриб. Рядом с ней стоит шатёр, в котором сидят два бедуинских паренька. Один из них будет делать нам концерт.

В малонаселенной пустыне все знали друг друга и вместо книг изучали родословные. Оказаться невеждой в этой области означало прослыть либо невоспитанным, либо чужаком. А чужаков не допускали к семейному общению, не просили у них совета и не доверяли им.

Но перед концертом бедуинский чай. После чего паренёк младше — лет десяти — берёт в руки незамысловатый инструмент: металлический лист с тремя струнам и смычок из прутика с натянутым конским волосом. Музыка на этом «альте» получается грустная и хочется запеть «ма-ма, ма-ма, что я буду де-лать».

Оставляю скрипачу монетки на бедуинский чай и залезаю в наш пепелац без гравицаппы. Солнце склоняется, и после прогулки по вяжущему песку каньона Аль Махама…

…Мы приезжаем к Джебел Бурда — высокой естественной арке, возле которой яблоку негде упасть.

Вообще в Вади-Рам не очень пустынно. Едва ли не каждая скала образует укромное место, в котором располагается кемп для туристов. Пустыня исполосована следами многочисленных джипов. Январь — низкий сезон, и, например, в кемпе у Ахмеда кроме меня ещё 15 постояльцев. В высокий сезон чаще всего заняты все 75 мест, и, вероятно, в это время пустыня превращается в похороны генсека: очень много людей на очень большой площади.

Люди гуськом ползут на Джебел Бурда, чтобы сделать фото на арке. Рядом расположились торговые ряды со стандартным бедуинским набором: безделушки, чайники, цветные пески. Торговля идёт, чай пьётся, туристы на карачках лезут на скалу. Жизнь бурлит.

Последняя локация в пустыне скромно отрекомендована как «лучшее место в Вади-Рам, чтобы смотреть закат». Мы останавливаемся у подножья скалы и резво карабкаемся более-менее высоко. Я выбираю место в стороне от остальных и смотрю на бесплодные пески. Вскоре приезжают ещё люди, скала потихоньку заполняется и начинает напоминать голосистое лежбище морских котиков (разве что дерьмом не воняет).

— Чаю?

Один из братьев Ахмеда, привезший свою группу любоваться закатом, подходит ко мне с чайником и стопкой бумажных стаканчиков. Мы знакомимся, и Мухаммед присаживается рядом.

— Откуда ты приехал?

— Из Беларуси.

— Это же где-то в Европе?

— Ага.

— И много людей живёт?

— 9,5 миллионов.

— Ого. Большая страна.

Мухаммед ещё немного расспрашивает о Беларуси, подливает мне чаю и оставляет любоваться закатом.

В детских мечтах пейзажи представлялись бескрайними и молчаливыми. Мы искали в прошлом, в дебрях нашей памяти, образец, к которому стремились все люди, проходившие между этими стенами к открытой тихой площади, как вот эта, впереди, где, казалось, кончается дорога. Позднее, когда мы стали часто совершать рейды в глубь страны, мне всегда хотелось свернуть с прямой дороги, чтобы очистить свои чувства хотя бы одной ночью в Румме и последующим спуском по его долине к сияющим равнинам или подъемом вверх по ней в час заката к сияющей площади, которой мне никогда не удастся достигнуть. Я слишком любил Румм.

Когда солнце садится, в пустыне холодает. Холодает резко, неумолимо и до нуля. Ночью будут заморозки. Очень жаль, что наш пепелац без гравицапы не может перенестись в любую точку галактики за несколько минут. Поэтому в ушах свистит ветер, и на каждый показывающийся кемп я смотрю с надеждой.

Кемп Ахмеда состоит из таких же чёрных шатров на маленьких ножках, что и остальные. Изнутри они — мечта советской квартиры — полностью обиты коврами. Сквозь маленькое окошко можно подглядывать за соседями. Отопления нет — на зимний период есть четыре одеяла.

На ужин готовят зарб — курицу с овощами, которая лежала в горячем песке несколько часов. После еды — посиделки в общем шатре возле очага. Разумеется, всё обязательно сопровождает бедуинский чай.

Ночь в пустыне не только холодная, но и страшно тихая — никаких кустов для сверчков и цикад здесь нет. В темноте мигают звёзды, и где-то там лежит галактика Кин-дза-дза. Наша планета 013 в тентуре, налево от Большой Медведицы, ещё не скована коронавирусом. Беларусь не взбудоражена выборами и вряд ли чего-то от них ожидает.

Мечтают все: но не одинаково… Те, кто мечтает днем, опасные люди, ибо они могут проживать свою мечту с открытыми глазами, воплощая ее…