За ночь печка прогорела, и утро встречает меня прохладою, хотя солнце уже высоко. Как Эрдене и пообещал вчера, душ протоплен. Пока я смываю с себя налипшую дорожную пыль, хозяйка готовит мне завтрак. Во всех монгольских отелях, гестхаусах, постоялых дворах, где я жил и завтра входил в стоимость, он был примерно одинаковый: жареные яйца, два кусочека колбаски или сосиска и хлеб. И разумеется, чай или кофе.

Олсен приезжает вовремя, я прощаюсь с Анной, желаю ей удачи в поисках приюта в тайге и сажусь в машину. Даже Google Maps считает, что все дороги заканчиваются в Цагааннууре, но нам нужно ехать дальше, не по дорогам, но по направлениям. Вообще, для меня загадка, как водители здесь ориентируются — видимо, это генетическое.

Олсен заезжает так далеко, насколько это возможно, но там, где начинается тайга, начинаются непроходимые для колесного транспорта болота. Здесь вечная мерзлота, и в мае, когда температура повышается, верхний ее слой оттаивает. Но так как снизу находится лед, то воде некуда уходить. Поэтому почва превращается в липкую чавкающую грязь, по которой можно передвигаться только на животных. А чуть позже, в июне, болота принесут еще одну напасть — гнус, который прекрасно размножается в местных лужах.

Мы подъезжаем к месту, где нас уже ждут северные олени. Теперь понимаю, почему Олсен, когда мы только знакомились, спросил в том числе, сколько я вешу: выяснял, вынесет ли меня северный олень. Если что, эти невысокие животные довольно грузоподъемные — до 90–100 килограммов.

Олсен со своим товарищем, который привел нам оленей, пакует багаж. Его навешивают по принципу коромысла, поэтому важно, чтобы с обоих боков животного вес был примерно одинаковый. Ну а самому невезучему созданию достаюсь я.

Настает время борьбы с безжалостной гравитацией. Это мой первый опыт поездки верхом в принципе, поэтому меня всему приходится учить. Сейчас было бы здорово написать, что я вспорхнул на оленя с грацией Фанфан-тюльпана, но и олень не скаковая лошадь, и я не Жерар Филипп. Так что здесь лучше подойдет глагол «взгромоздиться» (и удалось это не с первого раза, потому что сначала я перевалился через оленя как тюк соломы, но в грязь не упал). Со второго раза я закрепляюсь в седле и даже попадаю ногами в стремена. В этот момент олень решает наклониться и пощипать травы, и я едва не сваливаюсь с него вперед головой.

Олсен запрыгивает на своего оленя и начинает учить нехитрым правилам верховой езды.

— Ты должен держаться нижней частью тела, — объясняет Олсен и наглядно показывает, как нужно вилять своими филейными частями в такт заднице оленя (как бы двусмысленно это ни звучало). — Руки тебе вообще не нужны, — и Олсен демонстративно разводит руки в стороны, пока я крепко сжимаю луку седла.

Мне дают уздцы, показывают, как управлять оленем, и мы трогаемся. Хитростей никаких: если нужно тормозить, тянуть на себя, если нужно повернуть влево — тянуть влево, вправо — вправо. Первые полчаса было очень страшно, потом — просто страшно. Мой олень привязан к впереди идущему Олсену, поэтому управлять им почти не нужно. Важно соблюдать главное правило виляния: когда задница оленя идет влево, твоя должна идти вправо, и наоборот. И тогда равновесие сохраняется.

Насколько страшно ехать на олене, настолько же страшно красиво смотреть по сторонам. Когда я привыкаю к поездке (и наконец действительно отпускаю руки), то начинаю наслаждаться окружающими пейзажами. Впереди — заснеженные вершины Восточных Саян, внизу — хвойный лес и шумная река, из-под копыт оленя брызжет грязь. Когда страх отступает, я начинаю получать удовольствие как от поездки, так и от окружающих меня пейзажей.

Олсен периодически оглядывается, чтобы удостовериться, что я не потерян для общества. Я смотрю по сторонам и думаю, что если уж падать, то нужно падать в грязь, а не на камни. Будет позорно, но хотя бы не расшибусь. Это наблюдение поможет мне на обратном пути: преисполнившись ощущения собственного мастерства наездника, я на краткий миг потерял бдительность и рассинхронизировался с оленьей жопой. В результате я полетел с оленя так, как не летал и Жугдэрдэмидийн Гуррагча. К счастью, моя первая посадочная площадка оказалась и не скалами, и не липкой влажной грязищей, а чем-то средним. Так что позора было больше, чем боли.

— Если упадешь, ничего страшного, — еще до начала поездки говорит мне Олсен. — Олень не лошадь, если не чувствует на себе седока, то сразу останавливается. Так что не потащит тебя за собой.

Проверено на себе, северные олени действительно поразительно умные животные. Но так как они очень воспитанные (и не умеют разговаривать), никто никогда не узнает, что подумал обо мне олень, с которого я упал.

Наконец впереди показываются разбросанные по долине урцы — традиционные шалаши, или типи, в которых живут цаатаны. Вся дорога до них заняла около трех-четырех часов, потому что весной они селятся сравнительно недалеко от Цагааннуура. Уже через несколько недель цаатаны разберут свои урцы, погрузят их на оленей и переместятся чуть дальше. Это нужно делать каждые месяц-два — по мере того как животные съедают всю траву, — чтобы дать им свежие пастбища. Первыми уходят мужчины: они подбирают новое место, делают жерди, чтобы собирать урцы. Затем возвращаются и забирают с собой семьи и оленей. К осени они поднимутся довольно высоко в горы, где животные смогут насладиться питательными и вкусными грибами, которые дадут им запас необходимых веществ, чтобы пережить зиму. Перед наступлением зимы цаатаны вернутся поближе к Цагааннууру.

В деревне нас встречает Зайя. Она отводит мне почетное место на топчане в хозяйском урце — чтобы не топить гостевой. Сейчас, весной, типи среднего размера. Летом, когда жарко, шалаш делают максимальной площади, чтобы его окружность, где находятся вещи и спят люди, располагалась как можно дальше от очага. В таких урцах легко поместится человек 20–25. К тому же, еду готовят раз в день, а то и реже, чтобы не раскалять и без того горячий воздух. Зимой же, когда температура опускается до –40°, типи делают минимального диаметра, чтобы спать как можно ближе к печке, которую топят практически постоянно.

Раньше типи покрывали оленьими шкурами, сейчас в ход идут более современные материалы. Если нет дождя, делают специальное окошко, чтобы внутри было светлее. Вообще же, сегодня у цаатанов есть множество благ цивилизаций — солнечные панели (но их Зайя не любит, потому что они выдают маленькую мощность, и предпочитает бензиновый генератор), аккумуляторы, светодиодные фонари, спутниковый телефон. Тем не менее, жизнь в тайге по-прежнему трудна, и большинство молодых людей предпочитает уехать в Улаанбаатар. Поэтому численность цаатанов неуклонно сокращается: если в начале XXI века по переписи их насчитывалось больше трехсот, то сейчас уже на сто человек меньше.

Зайя знакомит меня с простыми правилами быта и показывает самое важное место — отхожее. Оно сооружено поодаль от деревни и представляет собой деревянную дырку, с трех сторон окруженную непрозрачным целлофаном, создающим даже некоторую приватность. И этот туалет по праву может занять одно из топовых мест в списке нужников с красивым видом, особенно на закате, когда тайга окрашивается в розоватый цвет, а с появлением первых звезд начинают выть волки. По малой нужде можно ходить практически где угодно, потому что всюду заросли. Главное — подальше от оленей. В моче содержатся соли, которых не хватает всем травоядным существам, поэтому она очень привлекает копытных. А зачем кому-то зрители в такой интимный момент, тем более что неизвестно, как далеко может зайти их любопытство.

Кроме меня в деревне гостят еще двое туристов. С одним из них, израильтянином с абсолютно библейским именем Давид, мы знакомимся почти сразу после моего приезда. Он айтишник, отслужил в Армии обороны Израиля и остался там еще на пару лет по контракту. Заработав достаточно денег, Давид отправился путешествовать по Юго-Восточной Азии. За девять месяцев он посетил все страны региона, кроме Мьянмы и Северной Кореи, а на обратном пути в Эрец-Исраэль, израсходовав свой бюджет, решил заехать в Монголию. Давид добирался до деревни на маршрутке. То есть весь тот путь, который я проделал за 8,5 часа днем на комфортном внедорожнике, он преодолел на маршрутке ночью. Да, между Мурэном и Цагааннууром курсирует общественный транспорт. Это УАЗ «буханка», которая забивается до отказа не только пассажирами, но и багажом. Давиду повезло: в его маршрутке были свободные места, и он смог прилечь на двух сиденьях.

Чуть позже к нам присоединяется еще один иностранец — француз, заехавший в Монголию на обратном пути из Австралии в Париж. Мы немного обсуждаем разные страны. Например, я узнаю, что Чэнду — ЛГБТ-столица Китая, а из Парижа в Пекин можно долететь за 300 евро в две стороны (привет рейсу Минск — Пекин за $1000). Дальше начинается совсем какая-то пьеса Ионеско, в которой француз, еврей и беларус играют в мяч с сыном оленевода в монгольской тайге.

На вечер были назначены хушууры — монгольские чебуреки. Подруга Зайи, ловко орудуя большим ножом, рубила на неустойчивой доске в мелкий кубик мясо и лук, в то время как хозяйка замешивала в тазу тесто. Большой казан уже греется на печке.

Еще до того как первый хушуур отправляется в раскаленное масло, в урц подтягиваются жители деревни. Каждому пришедшему Зайя наливает из чайника, стоявшего у печки, чтобы не остыл, цай — традиция гостеприимства, которой не изменяют на протяжении сотен лет. Но отнюдь не чай и не чебуреки заставляют цаатанов собраться в этот майский вечер в одном месте.

У Зайи хранится терминал Starlink. Если раньше для связи с внешним миром цаатаны располагали лишь спутниковым телефоном, по которому можно было позвонить в случае экстренной необходимости, то несколько лет назад правительство Монголии обеспечило кочевников спутниковым интернетом. Достаточно вынести тарелку на улицу — и спустя несколько минут, когда она поймает спутниковый сигнал, терминал раздает вай-фай. Да, в глухой тайге посреди ничего, где вечером волки воют так близко, что чувствуешь себя Красной Шапочкой, теперь есть точка доступа в интернет. Можно позалипать в инстаграм, посерфить в Сети, залипнуть в онлайн-игры.

Но важнее всего интернет для родителей, чьи дети учатся в Цагааннууре. В Монголии обязательно школьное образование, поэтому маленькие цаатаны живут в тайге только на каникулах, остальное время проводя в школе-интернате. Теперь родители каждый вечер могут поговорить с ними с помощью какого-нибудь мессенджера.

Я ем вкусный (честно говоря, мне уже настолько надоели вариации цайвана — вареного мяса с рисом / тестом / картофелем, — что любая другая еда кажется деликатесной), жирный, горячий, лоснящийся и пузырящийся хушуур, запивая его цаем. В урце идет неспешная беседа, жители деревни бросают на меня и Давида взгляды, но не слишком заинтересованные. Туристы здесь уже не редкость.

На следующий день мы с Зайей совершаем визиты. Первый, разумеется, шаману — старейшей и самой уважаемой жительнице деревни (и родственнице Олсена).

Шамана выбирают не люди, а духи. Когда прежний шаман умирает, его удха, то есть сила, переходит в преемника. Нет ни священных книг, ни каких бы то ни было установленных предписаний. Если отринуть все сверхъестественное, то удха, как мне кажется, — это личный опыт, который передается из поколения в поколение. Шаманом нельзя стать, им можно только родиться.

Если дальше вы ожидаете описания камланий, плясок с бубнами и жертвоприношений под заунывный варган — ничего этого не будет. Ибо у цаатанов ничего этого нет. Шаман в первую очередь — не мост между сакральным и профанным, а мудрый человек. К нему идут за советом, подсказкой, разрешением споров — семейных, соседских и внутренних, возникающих исключительно в голове. Пожалуй, шаман — это психотерапевт, чья задача в меру своего опыта лечить душевные смуты и разрешать конфликты между жителями деревни.

Шаман спрашивает, кто я, откуда я, куда я потом пойду, и говорит, что я симпатичный. Есть соблазн остаться в тайге и больше никогда не быть онлайн (особенно если за невесту дадут много оленей).

Мы навещаем еще несколько типи, а затем начинается таежный быт. Первым делом нужно вывести оленей на пастбище. Северные олени вообще очень удобные животные: они пасутся сами, а вечером так же сами приходят обратно в деревню.

— А как вы узнаете, где чей олень, если они пасутся все вместе? — спрашиваю у Зайи.

— Так у них же у всех морды разные, — отвечает та таким тоном, будто встретила плоскоземельца.

Я начинаю внимательнее вглядываться в оленьи морды, но честное слово, они все на одно лицо.

К оленьим рожкам привязывают обрывки ярких полиэтиленовых пакетов. Они нужны не для того, чтобы различать особенно похожих друг на друга особей, а чтобы пугать волков. Хищники представляют серьезную угрозу для оленей, делая убыток их владельцам. В тот день, чуть позже, волки действительно загрызли двух оленей. Кроме угрозы с земли, беда может прийти и с воздуха. Хищные птицы — беркуты, орлы, подорлики, — конечно, не могут справиться со взрослым животным, но вот унести недавно родившегося олененка (а май — это как раз тот месяц, когда олени дают приплод) им под силу. Едва замечая кружащего в воздухе хищника, Олсен выходит из типи с ружьем. Этого достаточно, чтобы орел, заметив опасность, поспешил скрыться.

К слову, о ружье. Раньше цаатаны промышляли и охотой, но теперь она запрещена законом. Практически вся территория кочевников — это охраняемая природная зона, и добыча зверя здесь считается браконьерством. Поэтому оружие (те, кто могут его себе позволить) держат только для защиты от хищников.

Отведя оленей на пастбище, Зайя возвращается к оленихам с детенышами. Они не идут на пастбища, а остаются в деревне, пока не окрепнут. Как правило, олениха приносит одного детеныша. Бывает так, что у матери недостаточно молока, чтобы его выкормить. В дикой природе такой олененок обречен: у олених развит материнский инстинкт, и они не подпускают к своему вымени чужого детеныша, агрессивно отбиваясь от него. Но здесь, в деревне, Зайя переливает немного молока в бутылочку и кормит олененка, словно ребенка.

Оленье молоко пьют просто так, делают из него кисломолочные продукты и, разумеется, добавляют в цай. Впервые попробовав этот напиток у цаатанов, я подумал, что зря избегал чая с молоком раньше, ведь получается вкусно. Но позже (попробовав разного цая) я понял, что все дело именно в оленьем молоке, чья жирность достигает 20–25 %. Так что оказалось, что я просто люблю чай не с молоком, а со сливками.

Олени дают цаатанам рога, молоко, а вот мясо — редко. Ради него забивают только старых животных. С возрастом у них стачиваются зубы, и олень, который больше просто не может пережевывать пищу, обречен на смерть. Только тогда он идет на мясо.

Самцы оленей сбрасывают рога сразу после окончания гона, в ноябре или декабре, самки — после отела, то есть весной и в начале лета. Рога идут на поделки: практически все цаатаны долгими зимними вечерами обрабатывают их и вырезают на них картинки, а потом продают туристам. Часть рогов отправляют в Китай — это ходовое сырье в традиционной медицине.

Во второй половине дня на лошадях приезжают еще туристы — пятеро человек, которые располагаются в гостевом урце. Среди них доктор из Швейцарии, решивший провести свой отпуск в Монголии, его сын и невеста сына — итальянка. Компания становится еще более интернациональной.

Вместе с ними приезжает приятельница Зайи из Цагааннуура — она будет помогать готовить, поскольку количество ртов сильно увеличилось. Зайя просит меня набрать воды в ближайшей небольшой речке, которая течет прямо через деревню. Эту воду используют только для мытья посуды и прочих хозяйственных дел. За питьевой нужно топать около полутора километров к роднику.

Вечером за ужином наглядно вижу, насколько вместительно традиционное жилище цаатанов. В урце помещаются полтора десятка человек. Даже в этом небольшом типи место у очага находится всем, невзирая на вероисповедание и культурные различия. Легче всего со всеми социализируется маленький сын Олсена и Зайи: ему нипочем языковые, возрастные и все прочие барьеры.

Впрочем, и другие жители деревни, не зная никакого языка, кроме родного, охотно общаются с гостями жестами, улыбками и непереводимой игрой слов (или, скорее, звуков). Зайя улыбается и подливает всем цаю, мы с Давидом обсуждаем, как причудливо тасуется колода карт.

Выходит, что общий язык найти не так уж сложно. И одновременно — бесконечно трудно.