На вокзале я купил литр воды и журнал «Вокруг света». На этом я посчитал себя экипированным в 43-часовую поездку. Треники, варёная курица и собственная кружка в горошек были сочтены атрибутами несовременными и оставлены за бортом.

В купе лежало меню, после прочтения которого я понял, что варёная курица была списана на берег опрометчиво. В поезде Минск — Мурманск нет вагона-ресторана. И вообще нет нормальной еды. Проводница предлагает сендвичи, колбасу, сыр и стандартный набор достижений белорусской кондитерской промышленности. И, разумеется, чай в подстаканниках.

Что ж, два дня на бичпакетах — не так уж и страшно.

Первыми моими попутчиками были мама и ребёнок, которые путешествовали до Витебска. Ничего плохого о них сказать не могу. В Витебск поезд прибыл с десятиминутным опозданием, так что город детства пронёсся мимо меня молниеносно.

Спустя семь минут поезд отправился, а ко мне присоединился новый попутчик. К его недостаткам можно было отнести неразговорчивость, к достоинствам – не болтливость. За 20 часов мы вступили в диалог три раза, все разы ограничившись двумя репликами. Я с ужасом вспоминаю поездку из Остравы в Минск в 2015 году. Попутчица успела рассказать мне много замечательного о своём покойном муже, о сыне-футболисте (о нём даже есть пара строк в Википедии), о том, как ужасно в Чехии и в Европе вообще и как она отдыхает душой, приезжая проведать мать в Москву. Вместе с тем на чешскую пенсию она ходит в бассейн, выращивает цветы и собирается купить квартиру в Праге. Квартира нужна не ей, а внукам, ведь они будут учиться в Карловом университете («всё-таки Европа»). Лицемерная сука.

Тепловоз, меж тем, дал гудок, и мы медленно поплыли вдоль перрона. Начиналась интересная часть пути. Последний раз севернее Витебска я забирался на поезде ещё в студенческие времена, году в 2010, когда ездил в Санкт-Петербург. Но это было уже поздним вечером, когда темно и надо спать. А вот днём здесь ездить пока не доводилось, и я с интересом уставился в окно. Пейзаж в основном можно охарактеризовать как «то берёзка, то осинка», периодически в окне разворачивались эпические картины битвы за урожай.

После Езерища мы въехали в страну бурелома и покосившихся столбов. Станция Невель 2 была первой на пути, где пассажирам некоторых вагонов приходилось садиться прямо с путей. По непонятной причине платформа разделяется надвое какими-то подъездными путями. К слову, по пути такое встречалось неоднократно, а где-то платформы в принципе были слишком короткими для 17-вагонного поезда.

В Невеле щедро предлагали лесную малину, чернику, смородину. Были и пирожки, но есть их я не рискнул из-за того, что вагон был оборудован туалетом гравитационного типа. Во время какой-нибудь долгой стоянки несвежий пирожок и закрытый туалет могли привести к конфузу.

После Новосокольников пришла пора позднего обеда, и я не без удовольствия употребил «продуктовый набор №1». В него входили сендвич с копчёной курицей, йогуртный крем, апельсиновый сок, одноразовые приборы и зачем-то пластиковый пакет в цветочек. От пакета я решительно отказался, остальное употребил и остался доволен.

Вечерело. Проводница пылесосила в коридоре, я читал «Вокруг света», попутчик – «Комсомольскую правду». В вагоне внезапно наступил тишина и умиротворённость, только колёса скрипели и стучали на стыках. Почти совсем стемнело, когда поезд прибыл на станцию Дно. Народ высыпал на узкую платформу покурить и размяться во время 52-минутной стоянки. На соседний путь прибыл «Санкт-Петербург-Минск-Брест», постоял немного и убыл туда, откуда я выехал 12 часов назад.

Как и на прошлых стоянках, в  Дне продавали лесные и садовые ягоды. Добавились яблоки из сада, помидорчики со своего огорода и умопомрачительных размеров огурцы (сантиметров 30, честное слово, я ведь вообще не склонен преувеличивать размеры огурцов!). Сонные пассажиры охотно снимали вокзал с забавным названием и крайне неохотно делали покупки. Отчаявшиеся женщины отлавливали наиболее перспективных на вид пассажиров и призывали:

— Мужчины, может, вам что-нибудь нужно?

— Спасибо, у нас всё есть, — был ответ.

— Не может быть, чтобы всё было!

Маркетинговая акция с треском провалилась и две женщины, вздохнув, поставили свои баулы на перрон и заговорили о погоде. Молодёжные компании облюбовали лавочки возле вокзала и весело обсуждали свои незамысловатые дела.

— Это ж надо было такое название придумать, — донёсся до меня обрывок диалога.

— Дно, — задумчиво произнёс собеседник, смакуя каждый звук в этом слове. — Понятно, что тут жопа с таким названием.

Поезд тронулся, я напился чаю с зефирками и лёг спать, думая о том, что можно считать жопой, а что нет. Размышления так меня увлекли, что я даже проспал полуторачасовую стоянку по станции Новгород-на-Волхове.

Я продвигался на север, и световой день всё увеличивался. В три часа выпитый перед сном чай попросился наружу. Сделав свои дела, я посмотрел в окно: на востоке занималась заря.

Утро оказалось хмурым. На завтрак я выбрал лапшу быстрого приготовления и колбасную нарезку, ощутив приступ ностальгии по студенческим временам. К этому времени я провёл в поезде 22 часа.

Покуда лапша заваривалась, я изрядно вспотел над колбасой. Вакуумную упаковку можно было открыть заклинанием алохомора или чем-то острым. Из острого у меня были ум и взгляд, но доступность колбасы они не повысили.

К счастью, нежнейшей души проводница, посмотрев презрительно на утлую пластиковую вилку внутри коробки лапши, снабдила меня добротным металлическим столовым прибором. Вилкой в упаковке колбасы были проделаны дырки, а дальше разорвать всё это к чертям было уже делом техники. Довольный победой над современными технологиями упаковки, я принялся за еду.

Но скажите мне, неужели нельзя упаковать колбасу так, чтобы её можно было открыть, не прибегая к помощи тёмных искусств и обсценной лексики?

Когда поезд прибыл на станцию Свирь, было совсем светло, но пасмурно. Заметно похолодало, а на платформе там и тут попадались лужи. Сугубо «ягодно-овощные» станции остались в прошлом, здесь уже наряду с лесной малиной предлагали завёрнутую в целлофан копчёную рыбу, дар многочисленных карельских озёр и рек.

В Петрозаводске мой немногословный попутчик покинул меня, пожелав благополучной дороги. Я остался в купе один на 18 часов. Дальше мой путь лежал сквозь глухие карельские леса и болота, мимо потрясающей красоты озёр и по берегам устланного костями Беломоро-Балтийского канала.

Между Медвежьей горой и Беломорском журнал закончился. Заняться было нечем, Интернет не ловил и пришлось превозмогая себя снова поспать.

Станция Кемь (йа-йа, Кемьска волость!) была последней, на которой я вышел размяться на перрон. Все следующие стоянки занимали в расписании две-три минуты, а к моменту прибытия в Кандалакшу в половину первого ночи я уже сладко сопел в две дырочки (да-да, снова).

Как только я ступил на перрон, пронзительно громко крикнула чайка. Она сидела на фонаре и протяжно орала, как потерпевшая. Прямо передо мной лежал поросший бурьяном небольшой овраг. Через канаву был переброшен мостик из говна и палок.

«На дальней станции сойду, трава по пояс», — мелькнула у меня мысль.

Чайка кричала, где-то позади гармошка наигрывала нехитрую мелодию «Малиновки заслыша голосок». Я почувствовал себя Алисой, упавшей в кроличью нору и оказавшейся в какой-то зазеркальной глухомани.

— Квас, водичка, соки! — требовательно и неожиданно ворвались в эту симфонию гобои. — Всё холодненькое!

— Беляшики горячие, сосиски в тесте, пирожки, картошечка! — вступил голос-геликон.

Чайка оторала своё и заткнулась. Теперь солировал «край берёзовый малиновой заре», изредка прерываясь, когда исполнитель вынужденно отрывался от инструмента, принимая скромную плату за непритязательный перформанс.

— «Песняры» — это вторая команда в мире после битлов! — серьёзно рассуждал некто местный в синих трениках и мятых туфлях. — Серьёзно, таких было только две и больше не будет. Какой голос, какие аранжировки!..

Я помотал головой, но видение не развеялось. Развернувшись, я зашагал к своему вагону. До отправления оставалось минут семь.

— Не подскажете, этот поезд идёт через Псков? — вдруг догнали меня синие треники.

— Нет, не идёт, — ответил я.

— А вы из Минска? — по всей видимости, Псков был только предлогом завести разговор, и это был самый необычный предлог для разговора в моей жизни.

— Да.

— А вот в Минске была команда…хоккейная… «Юность»! Она ещё есть?

— Да, играет в чемпионате Беларуси.

— Какая отличная команда! И ещё минское «Динамо».

— Да, всё так.

— Беларусь отличная страна. А хохлов этих и поляков прижимать надо. Всего вам доброго.

— И вам.

Синие треники размашистым шагом скрылись в Кеми. Окончательно отказавшись что-либо анализировать с точки зрения здравого смысла, я полез в вагон. Снова напившись чаю с зефирками, я забрался под одеяло и снова уснул. Поезд тем временем пересёк Северный Полярный круг. Оставалось всего 9 часов пути.

Ранее северное утро выдалось хмурым. То и дело накрапывал дождь, и это меня совсем не радовало. Последний поездной чай был вкусен и горяч, особенно при взгляде на пасмурное окно.

В 5.55 поезд, как назло не опоздав ни на минуту, остановился у перрона. Забравшись в куртку, я кинул прощальный взгляд на купе и вышел из вагона в мурманскую серость.